ЩЙЯРПЮЙР ЙНПЕМЭ КНОСУ ЯСУ.

А.Н.ПАХМУТОВА В ИНТЕРНЕТЕ - СТИХИ НИКОЛАЯ ДОБРОНРАВОВА Новости | Биография | Список песен | Симфонические произведения | Публикации | Наша анкета | Магазин | Из писем на сайт | Друзья и ссылки | Об этом сайте | Главная страница | СТИХИНИКОЛАЯ ДОБРОНРАВОВА (род. 1928) См. также: Песни Александры Пахмутовойна стихи Николая Добронравова ХЛЕБ Хлеб из затхлой муки, пополам с отрубями, Помним в горькие годы ясней, чем себя мы. Хлеб везли на подводе. Стыл мороз за прилавком. Мы по карточкам хлеб забирали на завтра. Ах какой он был мягкий, какой был хороший! Я ни разу не помню, чтоб хлеб был засохший… Отчего ж он вкусней, чем сегодняшний пряник, Хлеб из затхлой муки, пополам с отрубями? Может быть, оттого, что, прощаясь, солдаты Хлеб из двери теплушки раздавали ребятам. Были равными все мы тогда перед хлебом, Перед злым, почерневшим от «Юнкерсов» небом, Пред воспетой и рухнувшей вдруг обороной. Перед жёлтенькой, первой в семье похоронной, Перед криком «ура», и блокадною болью, Перед пленом и смертью, перед кровью и солью. Хлеб из затхлой муки, пополам с отрубями, И солдаты, и маршалы вместе рубали. Ели, будто молясь, доедали до крошки. Всю войну я не помню даже корки засохшей. …За витриною хлеб вызывающе свежий. Что ж так хочется крикнуть: «Мы все те же! Все те же!»? Белой булки кусок кем-то под ноги брошен. Всю войну я не помню даже крошки засохшей… Мы остались в живых. Стала легче дорога. Мы черствеем, как хлеб, которого много. У БУКИНИСТА Пахнут бессмертьем книжки. Подвальчик гнилой и мглистый… Часами стоит мальчишка в лавке у букиниста. Смотрят глаза лилово, пристально и глубоко… Он спрашивает Гумилева, Хлебникова и Блока. Ему с утра перед школой дает двугривенный мама, А он собирает деньги на Осипа Мандельштама. На прошлой неделе Кафку открыл для себя мальчишка. И снова он в книжной лавке. Он вечно чего-то ищет. Болезнь эта не проходит. Я знаю таких ребят, — Мальчишка в конечном счете найдет самого себя. ТРИДЦАТЫЕ ГОДЫ Плевать на богатство и моды! В футболке, по горло в пыли, Шагали тридцатые годы Дорогами юной земли, Я помню военные марши И добрый утёсовский джаз… И всё-то нам было нестрашно, Всё солнечно было у нас. В коммуну неслись ошалело: Глядящий с экрана Чапай, И лётчики в кожаных шлемах, И алый, как знамя, трамвай. А в сердце — плакаты, парады И первый щемящий испуг, — Нас утро встречало прохладой Уже недалёких разлук. * * * Я — сын годов безрадостных. А лира Моя — жалейка в камерной Руси. Ах, сердце — коммунальная квартира, В которой мы мальчишками росли. В клетушках-клетках многое вмещалось. Все рядом — и чужое, и свое. Все уживалось — ненависть и жалость, И ясный взгляд, и грязное белье. Душа людей — она не из металла. Заботливы улыбки подлецов. Ах, сердце, ты так искренно впускало Под теплый кров свой временных жильцов! Мы за наивность многим поплатились. Поймешь ли сразу — кто твои друзья? Нашли себя. Со многими простились. Но их из сердца вычеркнуть нельзя. Давно живем без страха и без риска, С уютом комфортабельным на «ты». Осталась постоянная прописка Стесненья, компанейства, доброты. И сердце так же бьется, как и раньше. И тот же неоплаченный кредит: Тетрадка в клетку, абажур оранжев, И примус старой нежности коптит… * * * Всего-то немного я видел войну… Детали припомнились после: Зима в сорок первом. Диктант. Обмакну Перо, а чернила замёрзли… И послевоенного хлеба ломоть, И строек тревожные дали Вошли в мою кровь, вошли в мою плоть, Нелегким характером стали. Я помню Кильдин, адмиральскую речь, Маршруты усталой подлодки. И что-то с тех пор, с этих памятных встреч Живёт в моей штатской походке. Остались со мной лица милой родни И близких. Но память невечна. Исчезли, казалось, недавние дни, Забыты вчерашние встречи. Забыл, что сказал мне великий Корней. Ушел мой приятель со скрипкой… И тысячи звонких, талантливых дней Исчезли из памяти зыбкой. А сколько друзей, появившись едва, Продлиться в судьбе не успели! Ушли ненаписанных песен слова. Синицы надежд улетели. Беспечного отдыха радость и лень, Насмешек перо озорное Исчезли, ушли… А война, словно тень. Всю жизнь она ходит за мною. * * * Наивная зависть к десятому классу… Стать старше хотелось не мне одному, Когда по призыву июньскому сразу Те парни из школы ушли на войну. А раньше, зимой, юбилею навстречу, А может быть, так… не упомнишь всего… Был в школе у нас поэтический вечер. Учитель-словесник готовил его. Убранство нехитрое школьного зала. Уж «сцена» готова, и Демон одет. «Артистов» то в жар, а то в холод бросало. Над сценою в рамке — великий поэт. Пророческий взгляд рокового портрета! Тогда я тревогу в себе погасил… Но Лермонтов в строгих своих эполетах Глазами войны на мальчишек косил! Солдаты, мальчишки — невольники чести, Вы слышали голос снарядов и мин… В июньскую полночь шагнули все вместе. Домой не вернулся никто. Ни один. Витали над вами великие строки. Рыдала солдаткой великая Русь. А вам и в строю вспоминались уроки Да «Сон», что учитель читал наизусть. Не сразу до школы та весть долетела. Старик обомлел. Словно раненый, сник. Сильнее с тех пор под лопаткой болело — Не мог пережить, что он пережил их. А нам, малышам, стало страшно и странно, Когда он заплакал, начав говорить, Что бабке Мишеля в деревне Тарханы Гусара-поэта пришлось хоронить. …Портреты: весь класс, весь тогдашний десятый. Есть в школьных музеях пронзительный свет… Ребята в последний свой вечер засняты. На стенде портрета словесника нет, Спасибо за милость, мой ангел-хранитель, За жизнь, что мне доброй судьбою дана… Вчера мне приснилось: я — школьный учитель. Иду на уроки. И завтра — война. СОЛДАТ Очень Долгую Жизнь нагадала цыганка, Нагадала детишек, нагадала удачу… Но о ком-то ночами тоскует тальянка, А о нем, безымянном, даже дети не плачут. Просто не было их. Ни удачи, ни счастья. Словно жизнь вся была предисловием к бою Да ученьями в наспех сколоченной части, На картофельном поле, с почерневшей ботвою. Он не знал, что так сразу подломятся ноги, Да в глаза только солнце кровавое брызнет… Он упал на промерзшей, на страшной дороге, Но она называлась Дорогою Жизни. ПЛАСТИНКА ПАМЯТИ МОЕЙ Чужой напев, как пилигрим, Стучится в души людям. А мы с тобой назло другим Свою пластинку крутим. Звучит в эфире «Бони М» Так солнечно и мило. В колонках стереосистем Магическая сила. Я слушал сам в кругу друзей Все модные новинки. И всё же сердцу нет родней Той, старенькой пластинки, Что я мальчишкой приобрёл И не признался маме… В те дни освобождён Орёл Был нашими войсками. Ещё повсюду шла война. Царил хаос на рынке. Буханка хлебушка — цена Той маленькой пластинки. Ах, эта песня про бойца, Любимая фронтами… И голос хриплый у певца, Как стиснутый бинтами. Как, излучая бледный свет, Вздыхают инструменты. И нету в этой песне, нет Ни фальши, ни акцента. …Я помню дома костыли, Шинель и шапку деда. Пластинку вдовы завели И пили за победу. Наверно, Бог один даёт Патенты на бессмертье. Но эта песня проживёт, Как минимум, столетья. Она не может умереть, Погибнуть без возврата, Когда в самой в ней жизнь и смерть, И что ни вздох — то правда. Уж как её ты ни крути, Всё наше в этой песне: Свои печали и дожди, Своей земли болезни. Она не только в ближний бой Бойцов страны водила, Но в жизни быть самим собой Меня она учила. Она твердила мне: живи Без грома барабанов, Она страдала от любви И врачевала раны. Пока слышна она — живут На родине берёзы, Есть нежность, преданность и труд, И праведные слёзы. И мы верны такой судьбе, Другими уж не будем. И — пусть порой во вред себе — Свою пластинку крутим. Я верю, что, побеждены, Уйдут в отставку войны. Но песни этой будем мы Во все века достойны. И в Судный день на зов трубы Мотив её воскреснет. И нету жизни без судьбы. И без судьбы нет песни. * * * Я не плыл по Венеции в венценосной гондоле. И салонно в Салониках я в порту не скучал. Ранним Римом раним я. И Боливией болен. И гостиница в Ницце снится мне по ночам. В наше время парижи и доступней и ближе, Сто туристских круизов разгоняют печаль. Что поделаешь, — жаль, что я не был в Париже, Что, полжизни прожив, не видал Этуаль, Что индейца с мачете я не встречу под вечер, Не впишусь элегантно в экзотичный экспресс Где-нибудь в Эльдорадо, что со мной не щебечут На борту «Каравеллы» королевы небес. …Зато я помню первые бомбёжки, Как шли мы парами с учителем в подвал, И корешок мой — Щепетов Серёжка — Мне полкусочка черного отдал. Что говорить: «Я это не забуду!» — И стоит ли те беды ворошить… Но это всё не выдумка, не чудо, А чудо то, что мы остались жить, Что мирным небом с той поры мы дышим, Что сильный вправе забывать о зле. А тот солдат, что спас Россию, выше Всех Триумфальных арок на земле! ВОЕННЫЕ ОСКОЛОЧКИ Фуражка да с околышком… Баланда из ботвы… Военные осколочки — Братва из-под Москвы. Воронки да пожарища. А мы шагаем в класс. И спорю я с товарищем — Где мина, где фугас? Слова исповедальные О бедах фронтовых. Квартиры коммунальные. Паёк на семерых. Ах, как вы ныне ценитесь, Военные рубли? Буханка хлеба — семьдесят, Билет в театр — три. С тех пор у нас не плесенью Сердца поражены — Лирическими песнями Эпической войны. Мы труд познали смолоду. Нам рук своих не жаль. Сердца у нас — не золото, Осколочная сталь. И мысли не припудрены, И злостью сводит рот. Занозы да зазубрины В характерах сирот. …Уже в поре цветения, Как майские сады, Иные поколения, Не знавшие беды. Но памятью нетленною, Рожденные в огне, Разбросаны военные Осколки по стране. И сердце вновь сжимается: Легко ли вам, светло, Голодные красавицы Из детства моего? Вновь в памяти проявится, Как свет летящих птиц, И бедность ваших платьицев, И бледность ваших лиц. И вот, обнявшись, снова мы Сидим, дыша едва, И кажутся суровыми И взгляды, и слова. Но гордо и раскованно О битве за Днепром Трофейный, лакированный Поет аккордеон. Ещё Отчизна бедствует, Но всё пойдёт на лад: Что шепчут губы детские, То пушки говорят. Мы слезы скрыть стараемся, Душа в беде горда. Мы скоро распрощаемся. Надолго. Навсегда. Подстриженные чёлочки. Косички до земли. Военные осколочки, Родимые мои… * * * …Все так же за речкою Чёрной Чернеет от ужаса лес… С немецкой дотошностью чёткой Возводит курок Дантес. Он дьявол, а не мессия… Ведь есть же своя семья… Зачем же тебе, Россия, Приёмные сыновья? Сквозь вьюги полет в народ Все целится та рука. …Шел тридцать седьмой год, Несчастный во все века. СОН Ах, какая метель на свете! Впрочем, помнишь, сто лет назад У Никитских такой же ветер, И отчаянный снегопад. На камине мерцали свечи, Тени были скупи, тихи… У княгини Волконской вечер, Belle Элен читала стихи… Ты под россыпи клавесина Подарила мне менуэт, И мгновенье спустя, в гостиной, Как сегодня, сказала «нет». А потом, поглядев в оконце: «Если будет всю ночь мести, Вам, mon chère, на руках придется До кареты меня нести». И улыбку тонкую спрятав: «Не сочтете такое за труд?» …Ты не знала тогда, что завтра Снег машинами уберут. * * * Чьё-то бывшее именье… Хор лягушек из пруда… Нет былого оперенья У дворянского гнезда. Жили люди наудачу. Все давно пошло на слом. Плющ струится, будто плачет, Над обрубками колонн. Шорох бархатного платья… Душный запах резеды… Позабытые объятья, Бесполезные мечты. Встать пред сыном на колени, Чтоб душа была чиста. Паче всех уничижений — Кредиторов суета. Узловатые коренья, Догнивающие пни… Чьё-то бывшее именье. Чьи-то брошенные дни. Перепуганное бегство От бушующих знамен. Невесёлое наследство, — Нет имений. Нет имён. Дальний свет не станет ближним. Пробасит с прононсом шмель… Доживает под Парижем Младший, Мишенька-Мишель. Акмеистов изреченья. В спальне — копии Дега. Иностранное старенье, Среднерусская тоска. Догоревшие поленья. Неостывшая зола. Страшный финиш поколенья На меже добра и зла. …А в России, за долами Ни одной теперь межи. Только бронзовое пламя Наливающейся ржи. Да кирпичные застройки Вдоль порядков избяных. Псарни нет. И нету тройки Тех залетных, вороных. Близких душ разъединенье В разночтении времен. Чьё-то бывшее именье, Покосившийся фронтон… Все, что было, все уплыло. Время вспять не повернёт. Только ива у залива По-старушечьи всплакнёт. Только нехотя мелеют Живописные пруды. Перекопаны аллеи. Перепаханы следы. Лишь дубы-аристократы По минувшему грустят И поверх берез куда-то В даль далёкую глядят. Рядом с ними зеленеют Рукотворные лески, А дубы глядят, стареют И чернеют от тоски… Долгих бурь успокоенье Пух роняют тополя. Чьё-то бывшее именье. Среднерусская земля. ЭМИГРАЦИЯ Мне казалось, в ней было что-то От бесстрашных жен декабристов, От французских гравюр старинных, От суровой Анны Андреевны… Говорила она раздумчиво В той манере особой русскости, — С петербургским произношением, Что в России давно утеряна. — Я скажу Вам, мой друг, доподлинно Наших мало осталось, истинных Эмигрантов с несчастной Родины. Так что зря Вы кого-то ищите, Кто в Париже всплыл в восемнадцатом. Ныне больше здесь стайки бегают Этой новой колбасно-джинсовой Эмиграции перестроечной. Мне претит их наглость не русская, Беспородная, беспардонная. Здесь скупают они за доллары На курортах дворцы старинные. А награды у них советские, А билеты у них партийные. И отсюда они командуют, Как России сдаваться Западу. Провоняла даже Германия Этой вашей колбасно-джинсовой Эмиграцией перестроечной. Мы, когда бежали во Францию, Нам велели отцы и матери Чемоданов не распаковывать… Всё мы верили, дети малые: Возвратимся в своё Отечество, Вновь с дождями грибными встретимся И с полянами земляничными. Всё мечталось: нас ждут на Родине На пруду золотые лилии, И кузены на лёгкой лодочке (те, что пали потом в гражданскую). Встретят нас над рекою ласточки, И проворные крылья мельницы, И тропинка меж скирдов солнечных, И в часовне живущий Боженька… Ну, а ваших колбасно-джинсовых Ненавидим мы, презираем мы. Впрочем, видите, Вот несётся он в «Джипе» бешеном. …Ну, а Вы не из этих будете? * * * Где родился и рос, буду здесь засыпать, Убаюканный русскими песнями. Разве можно покинуть родимую мать С ее трудной судьбой и болезнями? Это чувство не сможет никто остудить. Укрепит меня память нетленная. Научились мы кровное наше любить В дни кровавые, в годы военные. Да и дальше во имя продрогшей земли Жили в долг и работали в складчину… Как родимые переродиться смогли? Где священное нами утрачено? Поглядишь, — упорхнул среди белого дня Кое-кто из товарищей вузовских… В кулуарах порой начинают меня Упрекать в догматизме и узости. Шепчут мне, что и вправду неплохо живёт Эмиграции пестрая вольница. В кабаре мою «Нежность» девчонка поёт — Из Подольска вчерашняя школьница. Там знакомых моих — джентльменский набор. Там слетаются птицы-скиталицы. И пакует манатки балетный актёр, Уезжает окончивший ВГИК режиссёр. … А Вертинский в Москву возвращается. * * * Все говорят: полезней За городом жить у речки. Все говорят: болезни Воздух деревни лечит. А я не могу без города, Где ветры — и те дымят, Без шума его, без холода Гранитных его громад. Люблю равнодушно-гордое Пожатье его руки, И на лице у города Каменные желваки, Когда дома не проснулись, Над крышами тьма глухая, А он сигареты улиц Раскуривает, вздыхая. Люблю я его Садовые, Где нет никаких садов, Стальные коробки новые, И кельи иных веков. Люблю я его церквушки, И в старых домах добротных, Похожие на старушек, — Горбатые подворотни. От сказок отвыкли зря мы, А глянешь из темноты — Прикинутся фонарями Ночные его цветы. Я до сих пор вспоминаю, Как в лучшие дни мои Звенели его трамваи — Полночные соловьи… И странное, в общем, дело: Среди многотрудных дел Ничто в нас не молодело, А город наш молодел. Но, разницы не стесняясь, Стремясь и себя понять, Условились: изменяясь, Друг другу не изменять. В разлуке тоскует сердце, Томительны расставанья. Так хочется вновь вглядеться В усталые лица зданий. Было привычкой смолоду, Стало потом любовью, — Я жить не могу без города, Вредного для здоровья… Мне по сердцу и по нервам И хохот его, и всхлип… И сам я асфальтом серым Навечно к нему прилип. * * * Мы начинали легко и светло, — Пели стихи под аккорды гитарные. Жить по-хорошему нам повезло… Всё небанальное юных влекло: Тропы таёжные, ветры полярные. Всё ж одолел нас удушливый смог, Взрывы слепые, жертвы невинные. Почва уходит у нас из-под ног. Словно в неволе — не кончился срок. Речи пустые и сёла пустынные. Видеть разруху нам всё больней. Вспомнили север, Юрия Визбора… И на пороге несбывшихся дней Стали сердечнее, стали нежней И отвернулись от телевизора. * * * Иная жизнь у северных людей… И оттого мы, словно дети, рады, Когда расставлен стол, трещат цикады, И тамада, как штатный лицедей, Заводит тостов сладкие баллады. Нам просто очень хочется тепла. Ведь я, отнюдь не напрягая память, Всё вижу скалы, снег, слепую замять, Ты — бледною травинкой замерла… Увы, и тундре хочется оттаять. Но вот я лёгким допингом согрет. Душа беспечной насладилась ленью. И боле не пьянит воображенье Роскошных вин чарующий букет. Я в дальний путь уйду без сожаленья. Прости-прощай, восторженный елей! Прощайте вы, словесные транжиры Над фимиамом шашлыка и кира. Мне клюквы боль дороже и милей, Чем радостная приторность инжира. Ценю тепло, добытое трудом, И нет для сибаритства оснований. Кусты рябины тронул холод ранний… Не обносите чарками с вином. Не обманите пряными словами. ЗАЛИВ Скоро и это тепло нас покинет. Солнце отводит от севера взгляд. В этих краях даже птицами принят Встречи зимы молчаливый обряд. Сваи подгнили на старом причале. Поле готовит себя к холодам. Только дворняги, как души печалей, Бродят, вздыхая, за мной по пятам… РОДНОМУ ГОРОДУ Не жилище, не скарб, не золото, Не замшелый конторский хлам, А характер родного города, Как наследство, пожалован нам. И с годами растет уверенность Прав был город мой, мне отдав Суверенность свою и северность, Свой нелегкий, суровый нрав. В дни, когда по-дурацки, смолоду От любви я сбивался с ног, Горделивую дозу холода Растопить я в себе не мог. В самых южных морях прогулочных, Словно Севера атташе, Серой Балтики дождик сумрачный Все ношу в моросящей душе. В годы гроз побратавшись с тучами, Знаю боль роковых вестей. Независимых, неуступчивых Выбираю себе друзей. И, уверовав в песни вольные, Точно в срок, пусть за этим смерть, Все стремлюсь я в каре крамольное На Сенатскую площадь поспеть. И с врождённой приязнью к резкому, В жизни, словно в недавней войне, Все иду я, иду по Невскому, По опасной его стороне… * * * Не крестьянин я, — горожанин. Ленинград, Москва… Отчего ж по степному ржанью Вдруг берет тоска? К «деревенщикам» нашим ревность. Что, мол, хуже их? А приеду к друзьям в деревню — И мертвеет стих. Голосам соловьиным внемлю — Не могу дать ответ. Словно прутик воткнули в землю, А корней нет. ПЕРВОАПРЕЛЬСКОЕ В старой, пахнущей хвоей, родительской спальне Сизый ветер, проснувшись, то шумел, то стихал. Я отсюда из леса Вам направил посланье В самых нежных, подснежных стихах. Я письмо сочинял Вам под радугой-аркой, (все цвета её спектра были мной зажжены). И для Вас я наклеил солнца рыжую марку На зелёный конвертик весны. В Вашем городе дымном, — я прошу не сердиться, Если чуть старомоден и от счастья смешон, В это раннее утро к Вам в окно постучится В чёрном кителе грач-почтальон. * * * …Ты говоришь, что очень любишь лес И запах сосен, пряный и волнующий, И в подтвержденье этого ты принимаешь ванну Из элегантного, из хвойного экстракта. А в это время, именно в это время На покатых таёжных сопках, Думая о чем-то своём, тихо вздыхают Синие скрипки сосен. По облакам, по низким и лохматым Из лабиринта звёздного в тайгу Приходит ветер — мудрый Страдивариус, И скрипки леса начинают петь… Их тонкий голос, нервный и щемящий, Несётся над измученной планетой, Над медным, над надменным джазом Стальных конструкций, дымных городов. …Мы идем с тобой в тайгу По пятнистым покатым сопкам… Ты поёшь, но молчат растерянно Синие скрипки сосен. Ты говоришь, что очень любишь лес… МОНОЛОГ СОБАКИ Когда-нибудь Вы вспомните меня. Вы вспомните доверчивость собачью, С которой я глядел на Вас И щурился при этом, как от солнца. Вы вспомните, наверно, и о том, Как нес я сквозь толпу в зубах Авоську Ваших мелочных забот, И как был счастлив получать за это Подачки Ваших благосклонных взглядов. Я шел на все У Вас на поводу. Готов был я на подвиг и на подлость. Я так был горд, прогуливаясь с Вами! Вы помните На весь бульвар звенящую цепочку Моей неистовой привязанности к Вам… Прохожие шептали, умилялись, Завидуя, на все лады превозносили Они мою породистую верность. Но Вы не вспомните (откуда Вы могли узнать об этом), Как вечерами, Молча и покорно, Смотрел я на обычный гвоздь, Тот самый, На котором висел ошейник мой, Ошейник с Вашей личной монограммой. О, как тогда мне было одиноко, Как долго я не мог уснуть И вздрагивал ночами, Выкусывая блох насмешек Ваших… * * * «Орлята учатся летать…» (из песни) Помню: учились орлята летать. Весь небосвод был ребятам подарен. B детях светилась особая стать, И улыбался от счастья Гагарин. Но повернулась история вспять. Знаки небесные переменились. Не научились орлята летать, Не научились, не научились. Снова пришли окаянные дни. Солью подросткам посыпали рану. О Достоевском не знают они, Знают экстази и марихуану. Юность себя не сумела сберечь. Смелость из кодекса чести изъята. С детства осмеяна русская речь. Вышли в тинейджеры, а не в орлята… Те, кто поверил обманной весне, Ждал, как и мы, долгожданного мира. Крылья им всем обломали в Чечне Банды врагов и свои командиры. Люди забыли о звёздной поре. Спели анафему нашим героям. Летчикам стыдно летать на старье, — Новых для них самолетов не строим. Юный орлёнок в торговлю ушел, Самые светлые помыслы скомкав. С горечью думает старый орёл О потерявшихся в жизни потомках. Небо присвоил невидимый тать. С рабскою участью дети смирились. Не научились орлята летать, Не научились, не научились. * * * Не дикторским текстом, не громкими фразами Измерена сила народной любви, Ты жил на планете, спокойно предсказанный Легендой и правдою русской земли. Все было счастливо, спокойно и радужно, Но жить без полетов ни дня ты не мог. И сказка окончилась: братца Иванушку Подвел реактивный Конек-Горбунок. ПРОДАННЫЙ КОСМОС Несколько лет назад в некоторыхсредствах массовой информациипоявились сообщения о том,что Гагарин не летал в космоси закончил свою жизньв cумасшедшем доме. На звёзды тоже пишутся доносы. Клеврет карьеру строит из клевет. В грехах российских обвинённый космос Облит стальным презрением газет. Они шипят: наука всем постыла, И обречен космический маршрут. А космонавты, — чтоб им пусто было! — Все наши баксы кровные прожрут… Вновь обретен инстинкт уничтоженья. Ведь так, — увы! — устроена земля, Что на ростки надежд, как на растенья, В ненастный полдень нападает тля. Гагарин — безвозвратно улетевший, Гагарин — милый, честный и простой, Как Чацкий, был объявлен сумасшедшим, И он, представьте, вовсе не герой, А прозябал он в сумасшедшем доме, И у него 131-ый номер, И он недавно от горячки помер… Позор, позор отечеству изгоев, Где подвиги становятся виной. Страна, своих предавшая героев, Не может стать великою страной. …Но в час иных, нештатных ситуаций, Когда бледнеет спелый диск луны, И ангелы к компьютерам садятся, И космонавтам навевают сны, — Сплетаются легенды и реальность, А тайны так божественно просты, Что верится: воскреснет гениальность И низость убоится высоты! И вновь окрепнут мускулы ракет. И вновь забрезжит высшей правды свет. И зря земная суетится тля: Космос ближе к Богу, чем земля. * * * Нынче подарки в моде и в силе. Благо, что поводов — изобилье… Даты рождения. Прочие даты. На подношенье чеши из зарплаты! Два МНСа сообразили: Вазу начальнику передарили! Славный почин. Красота-то какая! Прежний подарок — визитка другая. Джинсы. Сюжеты. Автомобили. Передарили! Передарили! Предпринимательство в силе и славе. Деньги на бочку. Убыток державе. Всё, что когда-то мы в детстве зубрили, Все перекрыли. Напрочь забыли. Добрые сказки. Страшные были. Передарили. Передарили. В песне щемящей твоей под гитару Чудятся отсветы прежних пожаров… Ты мне судьбою завещана. Или Передарили? Передарили? * * * Говорят, здесь Шаляпин певал На подмостках курортного зала. И в глубоких расщелинах скал Долго цепкое эхо звучало. Этот бархатный выцветший Крым, Этой горной природы картинки Были схожи богатством своим С театральной парчой Мариинки. В Учан-Су пировали купцы. Рыбаки в Симеиз возвращались. Опалённые солнцем дворцы В кипарисной охране скрывались. Август был — августейший сезон. Но артисту всегда работенка. Пел монарху Сусанина он. Пел Бориса. Но пел и Ерёмку. Пел ночей беспросветную тьму, Пел российскую удаль и грозы. Удивлённо внимали ему Ливадийские блеклые розы. Крым мускатной лозой перевит На столах — виноградные гроздья. И над роскошью южной гудит Грозный голос варяжского гостя. Впрочем, гостем позднее он стал, Гостем сделался там, за границей, Где нерусских людей поражал Сходством с гордой залетною птицей. Песнь песней. Начало начал. И тоска неизбывная гложет. А как вспомнится в Нижнем причал, Нет в концерте ни ноты без дрожи… Русский только в России поёт, Горький воздух отчизны вдыхая. «У Шаляпина голос не тот», — Эмигранты шептали в Шанхае. В декорациях Гранд-Опера, На подмостках Милана и Вены Поднимались церквей купола, Возвышались кремлевские стены, Чтоб Шаляпин о родине пел, Всей планетою признанный гений, Чтобы знал свой сиротский удел — Быть с отчизною только на сцене! Перед смертью лишаешься сна. Неотвязчивы думы провидца: Еще будет большая война, И Вертинский домой возвратится. Вместе с ним в молдаванской степи Он, болезный, упрашивал Бога: «Укрепи ты меня, укрепи Перед самой последней дорогой!» Долгий взгляд на родную страну, Угасающий взгляд пилигрима… С той поры стало сниться ему: Он в Москву прилетает незримо. Даже сцена сводила с ума. Только подлинность неповторима. «Вспомни, добрый мой друг Бенуа, Вспомни киноварь горного Крыма». …Здесь когда-то Шаляпин певал. Нынче тут «Интурист» веселится. А в глубоких расщелинах скал Вечный голос России хранится. * * * В Паланге гляжу не дыша: Качая трапеции-ветки, Такие дают антраша Ручные курортные белки! Артистов лелеет народ. За эти лесные потехи Восторженный зритель несет Печенье, изюм и орехи. И кормятся белочки с рук, И кружатся в танце повесы, Своих созывая подруг Из дебрей недальнего леса. Открыты доверчиво рты, С зарей по-над каждым оконцем Забавно искрятся хвосты Лучами пушистого солнца. Но тают к зиме голоса. Съезжает с курорта элита. Закрыли сезон корпуса, И дачные ставни забиты. А белки все пляшут вокруг, В измену людскую не веря. В себе подавляя испуг, Стучатся в закрытые двери. И вновь с удальством циркачей, С последней надеждою слезной Танцуют до звёздных ночей, Для них непривычно морозных. Отвергнет и лес чужаков. Никто не помянет с тревогой Несчастных голодных зверьков, Замёрзших на дачных дорогах. Лишь сторож, свой круг обходя, Довольный, что лето умчалось, Прокашлявшисъ, скажет: «Дитя, Ко мне бы в подвал постучалось!» Ах, я не о том, не о том… Случаются в жизни моменты, Когда мы себя продаем За сладкие аплодисменты. Как публика балует нас, Охочая до развлечений, Когда мы уводим, резвясь, Её от забот и сомнений! Уходит из песен тепло, А голос становится глуше. И как нам потом тяжело Стучаться в замёрзшие души… * * * Памяти Ю.Силантьева В отечестве пророков нет. И было всё обыкновенно: Мотор. Подзвучка. Полный свет. И у оркестра — третья смена. И в зале нет свободных мест. Софитов огненные жала. И дирижёрский точный жест, Провозглашающий Начало. Да, было всё как сотни раз… Сменялись, словно дни недели, Певцы и песни. Телеглаз Следил за сценою, где пели Кумиры наших прошлых дней И те, что нынче знамениты. И только сердцу чуть тесней В груди. И жалили софиты Острее. Барабан гудел Сильней. Заканчивались сутки. И в этот миг Кобзон запел О том о малом промежутке… А дирижёр все примечал: Что «до» должно быть чуть повыше, Что вдруг затих беспечный зал. Но он (как странно!) не расслышал, Что это все в последний раз, Что скоро кончится усталость, Что жить ему всего лишь час На этом свете оставалось. В отечестве пророков нет. Но завтрашней не будет ночи… Всем людям на земле поэт И жизнь, и гибель напророчил. О, этих образов и слов Испепеляющее пламя! И вечный зов, солдатский зов, Зов, изречённый журавлями… Да. Песня нас переживёт. И мы на это не в обиде. Но кто-то в зале вдруг всплакнёт, Как после, там, на панихиде, Морозным утром. А пока Ждёт хор торжественного знака, И поднимается рука Перед последнею атакой. Нацелен в будущее взгляд, Исполнен верою всегдашней. А журавли уже летят Почти над самой телебашней… Осталось несколько минут. Сойдясь в мгновенья роковые, Его во тьме, в кулисах ждут С ушедшими еще живые. Со сцены вынесут его. Солдатик, тот, кто всех моложе, Солист ансамбля МВО, Маэстро на шинель уложит… Останутся в строю бойцы, Неразмагниченные нервы, Непокорённые певцы, Останутся и боль, и вера, Из этих лет, из этих бед Не извлечённые уроки… В отечестве пророков нет. Но в песне есть свои пророки. ЭСТРАДНЫЙ ТОСТ Мир эстрады, как прежде, неистов. Только есть измененье в судьбе: Выбегают на сцену «артисты» — Аплодируют… сами себе! Сколько в аплодисментах старанья! Сколько в них любованья собой! То ли просят они подаянья, То ли власти хотят над толпой… И когда побеждает бравада Этих странных, нелепых хлопков, Вспоминается наша эстрада Не таких уж далёких годов, Где рождалось само вдохновенье Под российский щемящий напев… Сколько гениев было на сцене, Сколько было на ней королев! Были розы на сцене и слёзы, — Но в тогдашней нелегкой судьбе Не просил подаянья Утёсов, И Вертинский не хлопал себе! Нынче творческий труд обесценен, И сомнителен весь хит-парад. Ах, как хлопают бодро на сцене! Ах, как искренне в зале молчат… Люди знают дурную манеру Этих так называемых «звёзд», Разевающих рот под «фанеру», Лишь себе посвящающих тост. …Так давайте поднимем бокалы За талантливость жестов и слов, За овации строгого зала, За достоинство честных певцов! * * * В наши дни становились известными Не за доллары, а по таланту. И в концертах всё было по-честному: Не щадили себя музыканты. Раньше голос не знал фонограммы. Был не имидж, а честное имя. И Козловский ходил без охраны. Пел не хуже, чем многие ныне… БАНКОВСКИЙ СЧЕТ Ах, вовсе неважно, что голоса нет, Что музыка — дрянь, а поэзия — бред. Зато есть реклама, афиши, ТВ, Концерты на лучших площадках в Москве. Заплачено всё на сезоны вперёд. Поёт не певица, а банковский счет. За этой певичкой — владелицей сцен, За птичкой непевчей — большой бизнесмен, А, может, банкир, или сам олигарх, Соперницам примы внушающий страх… Во рту — фонограмма. В душе — пустота. Забота одна — открывание рта. Актёрский талант тут в расчёт не идёт. Гораздо весомее — банковский счет. Роскошные залы. Крутой интерьер. Пять дисков. Три сольника. Восемь премьер. Ей все отдают призовые места. Порукой победы — крутые счета. При чём строгий зритель, при чём тут жюри? Она поимеет в гранд-шоу гран-при… Всё понял давно наш смышлёный народ: Поёт не певица, а банковский счет. …А вы, дорогие девчонки мои, На вечную боль вы себя обрекли. Как смотрите вы на стареющих див! Как ловите каждый изящный мотив! У вас есть и внешность, и внутренний свет. Увы! Только счета валютного нет. На публику выйти из затхлых кулис Попытки — по-честному — не удались. У вас есть способности, есть голоса. Вы в песне способны творить чудеса. Вы слышите с неба грядущего зов… Обидно, но скинуты вы со счетов. МУЗЫКАЛЬНАЯ КОРМУШКА Раньше было: на гулянке Говорили — «Ну, хорош!» Мол, завёл свою шарманку, Каждый день одно и то ж! Всё другое нынче в мире — В смысле нот, и в смысле рож. Синтезаторы в эфире, Каждый день одно и то ж. На хрена инструментовка! Партитура — на хрена! Электронная дешевка. Ирреальная страна. Нынче подлинность не в моде. Всё продумано хитро: Скрипка стонет в переходе Всероссийского метро. А на сцене в свете рампы — Излучающий мажор, Над шарманкой-фонограммкой Виртуальный дирижёр. И витает спозаранку Надо всей большой страной Музыкальная шарманка — Мой компьютер цифровой. К черту творческие муки! Электронный строим ряд. Бегло набранные звуки Все иные заглушат. Рюмка водки, пива кружка. Русский век хмельной-хмельной… Музыкальная кормушка — Мой компьютер цифровой. ЦЕНЗУРА У нас в России Страшнее МУРа Везде и всюду Была цензура. Сейчас в России — Перемещенье. Взамен Главлита — Цензура денег. Чтоб выйти в люди, Взойти на сцену, Составлен ныне Подробный ценник. Провозглашая, Что нет цензуры, Со всех артистов Дерут три шкуры. Цензуре слова Пришла на смену Цензура взяток, Цензура денег. Ученым юным — Голодный тренинг. И вся наука Сидит без денег. Да будь ты нынче Хоть трижды гений, Тебя задушит Цензура денег. Рычанье рынка. Диктат прилавка. Над Терпсихорой Висит удавка. И даже тот, кто Не вяжет веник, Давно без дела, Давно без денег. — Чего ж молчишь ты? Чай не бездельник! — Мне рот замкнула Цензура денег. МИСС Одеваться нынче трудно. А раздеться — пустяки. Полуголых аксельраток принимают Лужники. Под удары ритм-машины в пляске лазерных лучей Смесь Вальпургиевой ночи и Египетских ночей… Новодевичий напротив монастырь. Москва-река. И лохмотьями России проплывают облака… Здесь со всей страны огромной на эстраде собрались Мисс Воронеж, мисс Калуга и всех прочих весей мисс. …Ресторанная межпуха. Иностранные авто. Подъезжает Фонд культуры в палантинах и манто. — Ваше место — третье слева. Проходите в первый ряд, — Плечи, бедра и софиты здесь особенно слепят… Суетится юный зритель, чтоб пробиться на экран. Спонсор здесь не «Большевичка». Спонсор — лично Сен-Лоран! Журналист хватает приму: «Мне единственному дашь, — Это будет мой коронный, обалденный репортаж!» Голос авиакампаний: «Будем девочек возить По Лас-Вегасам и Ниццам. Будем их… благотворить!» От восторга у красавиц потекла с ресничек тушь. И оркестр не «буги-вуги» — грянул наш победный туш! …Только вдруг средь фей российских, нешекспировских Джульетт Промелькнул на фоне задника — оранжевый жилет. В королевстве грез и денег — непредвиденный сюжет: Этот весь пропахший потом, в пятнах извести жилет. Средь костюмов от Диора, средь Одиллий и Одетт Этот мразный, безобразный, перепачканный жилет. А за ним второй и третий — ни конца, ни счета нет. Словно нет ни кофт, ни платьев — сплошь оранжевый жилет! Медсестра. Швея. Актриса. И на всех на них надет Тот единый безразмерный, тот оранжевый жилет. И студентка, и крестьянка в тот наряд облачены. В нем — немое отраженье бывшей «солнечной» страны. -— Это что за наважденье? Стыдоба! Галиматья! — От испуга прихихикнул резвый менеджер Илья. Кто-то крикнул: «Это нонсенс! Режиссёр, гасите свет!» — Но сияет этот рыжий ослепительный жилет! Грозный голос из партера: «Завтра будем их судить. Нарушенье объявленья: “В спецодежде — не входить”». Свет зажгли… Ну, слава Богу! — прежний праздник невредим. Нет оранжевых жилетов. Все исчезло, аки дым. …Где, в какой тмутаракани затерялись их следы, — На туманных перегонах, на урочищах беды… Далеко отсюда пресса, шоу-бизнес, свет реклам. Сапоги да накомарник. Бедность с горем пополам. Здесь окрест все мелколесье. Мелковата и река. А душа — она как пропасть. И страшна, и глубока. Не железная дорога, а судьба — железный путь. А на небо… а на небо даже некогда взглянуть. Не найти в стране размытой тех дубрав и переправ, Где Каренину под поезд бросил жалостливый граф. Мчится злобой опалённый наших дней электровоз, И шарахаются бабы с насыпи да под откос. Запылённый подорожник да унылый бересклет. Три лопаты да мотыга. Да оранжевый жилет. — Только ты меня, товарищ из столицы, не жалей. Лучше давешний остаток нам в граненые разлей. Как намаешься со шпалой — не поднимешься с колен. Хуже Кате на асфальте, — там сплошной канцероген. Тут ни спонсоров, ни денег, даже плохоньких мужей. Только ты, милок, не надо… не юродствуй, не жалей… Лучше выпьем напоследок, выпьем, Господи спаси, За такое постоянство женской доли на Руси. Ты ответь-ка мне, писака, это правда, что у вас Нынче самых длинноногих выставляют напоказ? Говорят, что наши девки всех на свете превзошли… Платят труженицам тела иностранные рубли… Верещат о милосердье лихоимцы да шуты… Только это все неправда. В жизни нету красоты. …Но спектакль не остановишь. Все участники игры Гримируются под юность. Спасу нет от мишуры. Отвлеченье развлеченьем? Шоу-бизнес вместо зла? В стиле нового мышленья все раздеты догола… Реформация подмостков? Конкурсанты — телеса. Новых соцсоревнований наступила полоса… Между телом и душою воздвигается забор. Непродуманный сценарий. Бесталанный режиссёр. Представление в разгаре. И стоят в тени кулис Мисс Железная дорога и Асфальтовая мисс… * * * Можем, ребята, и мы отличиться, Лишь бы повыгодней выдумать феньки. Главное нынче — обогатиться. Деньги не пахнут! Не пахнут деньги!!! Люди богатством болеют, как корью. Вдруг где-то рядом выстрел бабахнет. Врете, проклятые, что деньги не пахнут. Большие деньги пахнут кровью… БЕЗДУШЬЕ Люди умирают не в больницах. Пусть страшны и язвы и бронхит, — От недугов можно излечиться. Как спасти нам души от обид? Жизнь людскую долго ли разрушить? Сразу, без сомнений, до конца… Души погибают от бездушья И от бессердечности сердца. * * * Нету иных, виноватых. Мы сами. Мухами строгий усижен портрет. В старой учительской пахнет мышами. Рядом бесстрашных товарищей нет. Вот и в загоне любимое имя… Паникадилыциков гомон утих. Ах, да не бойтесь казаться смешными — Не предавайте кумиров своих! Верность не может быть одномоментна. Сам по себе не меняется стих. Будьте хоть в чем-нибудь интеллигентны — Не предавайте кумиров своих! Бывшие ангелы ныне сатиры. Суше и злей барабаны судьбы… Рушатся образы наших кумиров, — Бледные лица, высокие лбы. Нету былого величья во взоре. Боязно в мире больным старикам. Верьте глазам, потускневшим от горя, И одряхлевшим дрожащим рукам! Рядом квартирки у Славы и Срама. Книг-антиподов похоже клише. Сколько на свете разрушено храмов! Сколько повержено храмов в душе! С верой у подлости старые счеты. Сладкая жизнь предъявляет счета. Ах, как темнеет икон позолота, Ах, как тускнеет имён красота! Бизнес веселья стрижет дивиденды. Сладок резвящийся видеоклип. Гибнут в пыли чёрно-белые ленты. Гаснет искусства страдающий лик. Годы, что пули. Летают и ранят. Время, бесспорно, великий палач. Ах, не об этом ли в ресторане Спившийся старый играет скрипач? Жутко ему в этой страшной трясине, В этом вертепе на каменном дне. Но неуниженный дух Паганини — В каждой от боли поющей струне! Ах, как сомнительно наше взросленье, Перекантовка стихов и веков… Собственной Вашей предательской тенью Не затмевайте вчерашних богов! Бренное тело еще не остынет… Гордое имя пойдет по рукам. Не возводите поклеп на святыню! Не приводите торгующих в храм! В траурных рамках любимые лица. Кто-то двужильный еще не затих… Светятся окна районной больницы. Не предавайте кумиров своих! БРОДЯЧИЕ СОБАКИ Мы — бродячие собаки. Ты, как я, дитя любви. Мы бродяги-доходяги Умирающей земли. Когда-то нас любили и ласкали. Нам лаялось и елось, и спалось… Лицо судьбы в таинственном оскале Увидеть лишь сегодня довелось. Пред новыми хозяевами цирка Так искренне виляли мы хвостом… Но старенькая убрана подстилка, И мы с тобой, Каштанка, за бортом. В пуху — хозяев наших новых рыльца. Ещё не весь их выполнен заказ. На наших старших братьев и кормильцев Они теперь науськивают нас. Добро и состраданье не вернутся. Не бросят даже кость нам на бегу. Вчера ещё я мог бы огрызнуться, А нынче даже тявкнуть не могу. Не знаем мы судьбы своей, не знаем. Но преданность сегодня не у дел. Сегодня мы пока что ковыляем, А завтра начинается отстрел. Надет на всех невидимый намордник. Осталось нам в предательской стране В какой-нибудь забытой подворотне Скукожиться и вздрагивать во сне… МАНИФЕСТЫ «Призрак бродит по Европе —призрак коммунизма»(из Коммунистического Манифеста) Манифесты, словно струны Девятнадцатого века. И казалось, что коммуна — Новоявленная Мекка. И срывались люди с места, Пели и митинговали. И знамена манифеста Старый мир атаковали. Век двадцатый — век кровавый. Время тюрем и сражений, Время подлости и славы, И разрухи, и свершений. За кровавым светом алым Белый свет мы проглядели. Снова злато заблистало, А идеи потускнели. По марксизму правит тризну Наше новое столетье. Только вместо коммунизма СПИД шагает по планете… * * * Тянуться к богу света — Судьба моя, подсолнуха. Как было в это лето И жарко мне, и солоно! Ах, если б оглянулся! Ведь темь заходит с темечка. Тянулся все, тянулся, А жизнь ушла на семечки… * * * А было живое слово… А было простое дело… Когда же душа сгорела? Куда же ушла основа? Ведь так начиналось славно! Казалось, что не убудет… Писалось о самом главном, О самых любимых людях. Потом начались поправки. Изменчивый ветер дунул. Как в радио по заявкам И сочинял, и думал. Податлив, как глина в слякоть, И в бога, и в черта верил. Хотелось уйти, заплакать, Да он же стальной — конвейер! Бог мой! Перед кем выплясывал! Останется боль, разлука Да эти слова Некрасова Насчет неверного звука… * * * Июльский вечер. Благодать такая, Что даже вздохи ветра не слышны. О чем-то древнем ели вспоминают В плену патриархальной тишины. Листву осины память не тревожит. А из ложбинки, как из тьмы веков, За провиантом выползает ежик. Лист лопуха — ему надежный кров. Усталый жук готовится ко сну, На цыпочках крадется в тишину. Но, распорядок вечный презирая, Поднявши дикий ор до самых звёзд, Бунтует перед сном воронья стая. У них идет распределенье гнёзд. ШТАКЕТНИК Я — старый штакетник. Себя не роняя, Я службу несу. Но понять не могу, Кого от кого на земле охраняю, Зачем здесь поставлен, чей сон стерегу. А в щели недобрые щерятся лица. Пособником жадности тягостно слыть… Добром я надеялся в жизни делиться, А вынужден место под солнцем делить. О, как я завидую предкам — деревьям, Их солнечным песням в зеленом строю… И в то, что дышу, я не очень-то верю, Но, словно живой, все скриплю и скриплю. Темнею, темнею я с каждой весною (хозяин неважно за мною следит). А где-то внутри так мучительно ноют Корявые, ржавые гвозди обид. * * * Понимаешь, одни… мы остались одни, Отзвенели и песни, и здравицы… А друзья наши прошлые, словно огни, В отдалённой тени растворяются. Мы с тобою их видели только вчера, Как всегда, энергично здоровыми. Всё расписано мудро у них. Им пора Поспешать за кумирами новыми. Может, что-то сумели открыть и они, Может, нас посчитали пижонами За нахлынувший холод. В осенние дни И леса, и слова обнажённее… Обнажённее сердца отрывистый стук Сквозь аккорды мелодии молкнущей. Слишком долго и нежно плясали вокруг Дифирамбов весёлые полчища. Всё мне кажется: в зиму откроется дверь, Мы от серых снегов не укроемся. Всё привычней для нас ощущенье потерь, Всё труднее мы с кем-нибудь сходимся. Понимаешь, одни… мы остались одни… Значит, надо быть проще и бережней. И солгу я тебе, что, как в давние дни, Всё прекрасно у нас, всё по-прежнему. * * * Хочу сберечь и этот день и час. Снежком повеяло далёким. Сиротливо Осин чернеют плети. И зажглась Заря лиловая над серостью залива. Обычный день с размытостью границ Добра и зла, забвенья и открытья. Прощально чиркнули вверху зигзаги птиц, Пронизанных невидимою нитью Единства, нам неясного. Слепа Душа, презревшая банальность… Вдали посыпалась колючая крупа. В дыханье снега есть первоначальность. Обычный день. Но возвратятся птицы, Сойдут снега. А он — не повторится… * * * Почитай мне стихи — буду слушать твой голос негромкий. В эту зимнюю ночь я открою ворота весне. Почитай мне стихи о далёкой, как сон, незнакомке, Почитай мне стихи о пленившей Шираз Шаганэ. Нас к холодным огням зазывают электрогитары, Всё насыщенней дни, всё короче влюблённости срок. Только Демон летит, всё летит к изголовью Тамары, Всё звучит над землёй бесконечный его монолог. Наша юность уйдёт, как уходят с проспектов трамваи, И встречаться другим с непохожей на нашу весной… Остаются стихи, остаются стихи — и я знаю: Все стихи на земле о тебе, о тебе об одной. * * * Памяти Б.Г.Добронравова Ах, искусство — не жизнь, не войдёшь налегке. Мир волшебен контрастами света и тени. Молодая богема сидит в кабаке, А великий актёр умирает на сцене. Лишь великие сердце сжигали дотла, Воскрешая потомков царя Мономаха. Если шапка его и была тяжела, Тяжелее актёрские дыба и плаха. Если даже артиста недуг распростер И в палате (не царской) лежит без движенья, — Всё равно, если он настоящий актёр, Настоящий Актёр умирает на сцене. Надо быть до последнего вздоха в строю, Не играть, а выигрывать роль, как сраженье. Полководец-герой погибает в бою. Негерой-лицедей погибает на сцене. Помню: он прямо в гриме на сцене лежал. Всё казалось: вот-вот царь Феодор очнется… Третий акт, задыхаясь, актёр доиграл, А четвёртый с тех пор всё никак не начнется. Много было потом и прощаний, и встреч, Но я знаю, я твёрдо уверовал в это: Только те, кто сердца не умеют беречь, Берегут человеческий облик планеты. Я надеюсь, что в юной душе прорасту. Только б силы найти не прервать восхожденье… Дай мне Бог умереть на ветру, на посту, Как Борис Добронравов на мхатовской сцене. * * * Судьба новатором была И, раньше, чем в кино, Жизнь отменила амплуа Уже давным-давно. Казалось: вот она — любовь, Джульетта, героиня… А роль досталась ей без слов, Судьба — немой рабыни. Чертовски гранд-кокет мила, Захватывает дух. Но жизнь прошла на амплуа Комических старух. А было… сердце сжав в груди, Как главный талисман, Брела девчушка впереди Отряда партизан. Силенки где она брала Их за собой вести? Но может, Жанна д'Арк была Такой же травести? Как бесхарактерен порой Характерный артист! Труслив и мелочен герой И на руку нечист… А резонер мудрейшим слыл, Да вот попал впросак. А кто в ракете к звёздам взмыл — Герой или простак? Вся жизнь у трагика — мажор, А комик пьян от боли… Судьба, как главный режиссёр, Расписывает роли. ВОСПОМИНАНИЕ О ТЕАТРЕ Нам с детства твердят, что мечта не изменит, Лишь только погромче себя объяви… Не кончилась юность, и память о сцене, Как горькая повесть о первой любви. Партер, погруженный во тьму, затихает… Звук флейты… Чуть свет — и у Ваших я ног. И снова бессмертными, злыми стихами Клянусь, что я жить без Отчизны не мог. В мерцаньи софитов, скупом и неярком, Рождаются сумерки зимнего дня, И Софья, стихам вопреки и ремаркам, Целует, целует, целует меня! И старый дурак, как я вновь опечален, Что это случается только во сне… Но утром, в подъезде товарищ Молчалин С портфелем в руках улыбается мне… СНОВА ВАРИАЦИИ НА ТЕМУ ГРИБОЕДОВА «Противуречья есть, и многое не дельно», — Так о служебных говорил бумагах Молчалин, ограниченный предельно И якобы исчезнувший, бедняга… Не дай-то Бог! Он должен возродиться! Пусть он придёт немедленно, сегодня, В край, где шуруют лица-небылицы, Где флаг базара над страною поднят, Где мимо дела мечутся курьерши, Где мимо жизни строятся прожекты, Где от продаж никто нас не удержит, И где убийц благославляют жертвы. Пусть он войдёт в компьютерную эру И, поглядев на камарилью в оба, Поднимется по лестничке карьеры До самой-самой выси небоскрёба. Пусть глянет на бессмысленное вече, На шефов центра, на князьков удельных… Пусть скажет вслух об их противуречьях, Пусть скажет вслух, Что многое не дельно! * * * Овации Колумбам достаются, Цветами всех не жалуют подряд… Рекламные летающие блюдца Вдогонку лишь за первыми летят. Чертовски привлекательны детали: Палаточный таёжный интерьер… О сколько, только вспомните, справляли Целинных и строительных премьер! Трещали кинокамеры и ФЭДы, Гитарам было жарко, как в бою, Умело верещали про победы Испытанные боги интервью. …Ещё всё было вроде как вначале, Ещё шли поезда со всех сторон, И ехали в них те, что не попали В парадный, номер первый, эшелон. А время буквы праздничные стёрло, Торжественные гимны не допеты… И первыми исчезли репортёры, Ушло украдкой северное лето. Гитарный цех тихонько разбегался, Чтоб к новым начинаниям поспеть, А кто-то неэффектный оставался Работать, чертыхаться и стареть. Те первые, лихие те украли ИПЮГДЕКШ СРЧЦ ОНДЦНММШИ ЙНЛОЕМЯЮРНП danfoss ОКНЛАХПНБЮМХЕ НУНРЮ КХЯ ОНЯРЮБЫХЙ БХМЮ ЯМНЯ КЧАНИ ЙНМЯРПСЙЖХЪ ЙСОХРЭ ЮИЯАЕЯР ТХПЛЕММШИ ТКЮЦ ЮБРНЛЮРХВЕЯЙХИ НОНБЕЫЕМХЕ ЙСОХРЭ СЦНКЭМХЙ ДЛХРПХИ ЬСЛНЙ ЬЮПНЬЙЮ ЮКЛЮГМШИ ЛХЙЮМХРНБШЕ БРСКЙЮ knauf ЦХОЯНЙЮПРНМ БШАНПНВМШИ КЮЙ snr ТНЯТНПЕЯЖХПСЧЫХИ ЙПЮЯЙЮ ЩЙЯРПЮЙР ЙНПЕМЭ КНОСУ ЯСУ.